Ветер завывал в кронах мертвых вязов, словно хор неупокоенных душ, когда моя карета, наконец, остановилась у кованых ворот поместья Эшвуд. Старинный особняк возвышался на отвесной скале, подобно дремлющему чудовищу, чьи темные окна-глазницы безучастно взирали на бушующую грозу. Тяжелые свинцовые тучи почти касались острых шпилей башен, а в редких вспышках молний каменные гаргульи на фасаде казались живыми, готовыми сорваться вниз в любую секунду. Я крепче запахнул свой промокший дорожный плащ, физически ощущая, как ледяной холод пробирается не столько под одежду, сколько в самую душу.
Внутри дом встретило меня гулкой, давящей тишиной, пахнущей расплавленным воском, вековой пылью и гниющей древесиной. Тусклый свет одинокого канделябра, который держал в иссохших руках изувеченный немой слуга, выхватывал из густого мрака потускневшие портреты давно ушедших хозяев. Их бледные лица, казалось, неотрывно следили за каждым моим шагом. Пол из черного дуба глухо стонал под ногами, и этот звук жутким эхом разносился по бесконечным коридорам, теряясь в недосягаемых высоких сводах. Мне предстояло провести здесь всю долгую осень, разбирая оккультные архивы покойного графа, но уже в первую ночь я понял, что в этих проклятых стенах скрывается нечто куда более опасное, чем просто старые бумаги.
Когда напольные часы в библиотеке хрипло пробили полночь, тяжелый бархат портьер дрогнул, хотя все окна были наглухо закрыты на железные засовы. Воздух в комнате внезапно стал густым, ледяным и пахнущим сырой землей, а пламя свечей мгновенно окрасилось в мертвенно-синий цвет. Именно тогда я услышал это впервые — тихий, монотонный шепот, доносящийся прямо из-за массивных книжных шкафов. Голос, лишенный пола и возраста, медленно произносил слова на давно забытом языке, и с каждым произнесенным словом тени в углах комнаты становились все длиннее, беззвучно протягивая ко мне свои бесплотные, когтистые руки.